Лопе де Вега

Лопе Вега Карпьо Феликс де (1562 – 1635)

Появилось чудо природы –

великий Лопе де Вега!

Сервантес

Светлая, жизнерадостная эпоха Возрождения, пора надежд, благих порывов и большой веры в силы человеческого разума донесла до первых десятилетий ХV11 столетия несколько своих титанов. Одним из них был Лопе де Вега – сын Ренессанса. Как сказочные герои, которые, испив волшебного напитка, превращались в несокрушимых гигантов, великий испанский поэт воспринял от породившей его эпохи, от ее жизнеутверждающих гуманистических идей неиссякаемую мощь роскошного, полного красок и света, беспечно рассыпавшего повсюду свои таланты.

Испанцы обожали своего национального героя. Его имя стало символом всего прекрасного. Он был любимцем народа, им гордились. Всякий мастер, рекламируя изготовленную вещь, обычно говаривал: «Сам Лопе не сделал бы лучше». Лопе для испанца его времени – бог поэтического искусства; все, вышедшее из его рук, носило печать гения.

Лопе де Вега писал легко и свободно. Словно из рога изобилия выливались его стихи, грациозные и мелодичные. Ученые подсчитали, что эпические поэмы Лопе де Вега насчитывают 50  тысяч стихов, что 2989 сонетов, написанных им, содержит 42 тысячи стихотворных строк, что количество его драматических произведений, в значительном большинстве ныне утерянных, составляет цифру, выходящую за пределы двух тысяч. В настоящее время известно 426 комедий и более сорока так называемых «ауто» (священных действ).

Родился он 25 ноября 1562 года в Мадриде. Его отец, выходец из астурийской крестьянской семьи, был довольно состоятельным человеком, имевшим в Мадриде собственной золотошвейной заведение. Он дал сыну хорошее образование и даже дворянство, купив по обычаю тех времен патент на дворянское звание. Лопе де Вега может быть назван основателем испанского национального театра. Он рано заметил, что пышные фразы героев воспринимаются холодно, исступленные страсти кажутся чрезмерными и ходульными.

Законодатели театра требовали единства впечатления, для трагедии – трагического, для комедии – смешного. Лопе де Вега от этого отказался, заявив, что в жизни не бывает все трагично или все смешно. И ради правды жизни установил для своего театра «смешение трагического с забавным», «смесь возвышенного и смешного»:

Ведь и природа тем для нас прекрасна,

Что крайности являет ежечасно.

Интрига – нерв пьесы. Она связывает пьесу воедино и мощно держит зрителя в плену сцены. С самого начала, едва лишь взвился занавес, едва лишь на подмостках появились первые актеры. Сделали первые движения, сказали первые слова, — интрига уже должна крепко завязать узел событий и, подобно нити Ариадны, вести зрителя по лабиринту сценических перипетий. Избави Бог показать зрителю издалека конечный путь, преждевременно намекнуть о развязке – весь эффект представления будет сорван.

Перед нами совершенно иное толкование сценического интереса сравнительно с античным и классицистическим театром в его лучших образцах. Античная классическая театральная школа сосредотачивала интерес зрителя не на сценической интриге, она отнюдь не рассчитывала на его жадное любопытство (сюжет и даже герои античных трагедий, как правило, были заранее известны зрителю); античная трагедия привлекала зрителя глубиной трактовки образов, глубиной проникновения автора в психологические, нравственные, социальные и политические проблемы жизни человека.

Характерно, что Лопе де Вега подробно говорит об интриге пьесы и ничего о более существенных сторонах драматургии – о формах раскрытия характера, об идеях, жизненных проблемах и их отображении в драматургии. Для него казалось очень важным разъяснить, что:

Акт первый предназначен для завязки,

Второй же – для различных осложнений,

Чтоб до середины третьего никто

Из зрителей финала не предвидел.

Поддерживать полезно любопытство

Намеками на то, что быть финал

Совсем иным, чем ожидаем, может.

Лопе де Вега – противник всяких риторических украшений, он ратует за житейскую, бойкую, выразительную простоту языка персонажей:

…Чтоб был язык комедий

Чист, ясен, легок и не отличался

От языка обычного нисколько.

Ведь только на публичных выступленьях

Красивую услышать можно речь.

С особым сказанную выраженьем,

Цитаты из писанья неуместны

И не нужны нарядные слова.

Театр Лопе де Вега – театр светлый, жизнеутверждающий. Драматург любит людей энергичных, здоровых и побеждающих. Нет ни одной пьесы, где бы не было одного-двух положительных героев, которым от души не симпатизировал бы автор. Отсюда и драматургический конфликт в его пьесах строится на темах чести и подвига. Он рассуждает: актер, исполняющий на сцене роли отрицательных героев, даже и в жизни неприятен тем, кто видел его на подмостках. Входит в лавку такой актер – ему ничего не хотят продать; он встречается на улице – от него отворачиваются, как будто он сам становится одним из тех недостойных, которых изображает на сцене. Иное с актерами, исполняющими роли актеров. Их любят, обожают. Встречаясь с таким актером в жизни, спешат пожать ему руку, заглядывают ему в глаза, словно видят перед собой какого-то особого человека, живого героя.

Итак, две темы предлагает Лопе де Вега драматургу: тему чести и тему доблести:

Нет превосходней тем, чем темы чести;

Они волнуют всех без исключенья.

За ними темы доблести идут, -

Ведь доблестью любуются повсюду.

Итак, комедия Лопе де Вега, как он ее сам описал, — «зеркало жизни», она полна острот, в ней «с легкой шуткой… переплетается мысль», в ней женщина, какая-нибудь обольстительная Лауренсия, «таит лукавство в сердце», в ней все, «чем наша жизнь полна». Она покажет, «как посреди забав настигает беда человека», «как соблюдает черед в жизни прилив и отлив», — но покажет без трагического надлома, с мимолетной грустью, чтобы потом перейти к радости и беды сменить весельем. Все, все покажет комедия Лопе де Вега, «о правилах забыв».

Свой трактат «новое искусство сочинять комедии в наше время», откуда мы взяли все приведенные цитаты, Лопе де Вега адресовал Мадридской академии.

Не все согласились с ним. Некоторые приверженцы канонов выступили в печать против теории драматурга. Однако литературная общественность Испании встала на сторону поэта, видя в его творчестве блестящее подтверждение приведенных теоретических положений. Система Лопе де Вега победила, и театр испанский пошел своим путем.

О Лопе де Вега ходила легенда, что за всю свою творческую жизнь он не зачеркнул ни одной строки в своих сочинениях и не перемарывал своих стихов из принципа, придерживаясь якобы взгляда. Что поэзия есть сфера вдохновения, а не труда. Поэт сам опровергает эту легенду. Один из героев его пьесы «Овечий источник», крестьянин Менго, балагур и весельчак, а при случает и поэт, остроумно осуждает тех, кто «сочиняет быстро», без труда, кто

…свои стихи

В тетрадь швыряет мимоходом,

Надеясь скрыть под липким медом

Обилье всякой чепухи.

Лопе де Вега пробовал свои силы в различных жанрах. Он писал сонеты, эпические поэмы, подражая то Ариосто, то Торквато Тассо. В духе последнего он создал поэму «Завоеванный Иерусалим». Пастушеский жанр тоже был испробован им (роман «Вифлеемские пастухи»). Он написал несколько новелл («Приключения Дианы», «Гусман Храбрый» и др.), литературно-критическую поэму «Соловей», в которой называет более двухсот имен писателей и поэтов своего времени. В соответствии с духом эпохи он пишет и духовные стихи (сборник «Священные стихи»). Однако по преимуществу Лопе де Вега был драматургом. Театр – вот чем он жил не менее пятидесяти лет.

Диапазон сюжетов комедий Лопе де Вега весьма широк. Человеческая история, национальная история Испании, особенно героические времена реконкисты, события из жизни современников самых различных социальных слоев страны, яркие эпизоды из жизни всех народов – все это, как яркая, движущаяся картина, живая, волнующая, говорящая, проходит перед нашими глазами в театре Лопе де Вега.

Один из знатоков испанской литературы К. Державин писал в своей вступительной статье к «Избранным сочинениям» Лопе де Вега: «Во времени сюжеты его комедий охватывают период от библейской истории сотворения  мира до событий современной Лопе эпохи. В пространстве они выходят далеко за пределы Испании, переносят зрители и в Россию, и в Албанию, и в Венгрию, и в Богемию, и в Польшу, и в Америку. Сама Испания представлена в драматургии Лопе почти всеми своими главными городами и всеми провинциями и областями. Огромное количество действующих лиц театра Лопе де Вега охватывает не только множество национальностей, но и еще большее число бытовых типов, профессий, представителей всех сословий и всех слоев общества. Универсальности образов соответствует и универсальность языка Лопе де Вега – одного из самых богатых в лексическом отношении писателей в мире, легко и свободно пользовавшихся самыми различными речевыми стилями».

Если говорить о главном пафосе Лопе де Вега, об основном его качестве человека и поэта, то следует прежде всего сказать о его оптимизме. Представим себе человека, который не может знать усталости, уныния, человека вечно деятельного, энергичного. Глаза его сверкают и смотрят на мир влюблено, выразительное лицо постоянно меняется, отражая на себе все движения его мысли. Говорит он быстро, и речь его, такая же энергичная, как и он сам, полна значения. Он остроумен и лукав. Вот он шутит, и острая эпиграмма слетает с его уст.

Таков Лопе де Вега. Он не знает зрелого возраста, старости; он – вечный юноша, его молодость, здоровье. Оптимизм и исходящая от них радость жизни неиссякаемы. Он не может ни скрыть этой радости жизни, ни подавить ее в себе даже в минуты, когда нужно быть печальным. Мы увидим все это в его пьесах.

Юношеское зрение всегда остро, ему доступны и далекие предметы, и близкие; юноша всегда жадно смотрит на мир и многое видит.

В пьесах Лопе де Вега – целый мир; юноша-поэт его вам покажет, делайте выводы сами; поэт может только поделиться с вами своей любовью к жизни, к миру и к человеку. За остальной же «высокой материей» идите к другим, к более «пожилым».

Сравнение это, может быть, несколько вольно, но кажется мне, что оно верно отражает основную сущность творчества гениального поэта.

Использованная литература: Артамонов, С.Д. Сорок веков мировой литературы: в 4 кн. Кн. 3. Литература эпохи Возрождения. — М.: Просвещение, 1997. — С. 166-171