Мигель де Сервантес Сааведра (1547-1616)
В апреле 1616 года в Мадриде на улице Леон в возрасте 69 лет умирал Сервантес. Худой и бедный, с кроткой покорностью он ждал конца, изредка вздыхая, пожимая единственной и уже костенеющей рукой руки немногих друзей, пришедших проститься с уходящей совестью Испании, с ее последним рыцарем.
Он был спокоен. Все земные дела свои, казалось ему, он устроил. Завершил свой последний роман «Странствия Персилеса и Сихизмунды» — роман восторженный, с возвышенной любовью, с несчастными, гонимыми и в конце концов торжествующими влюбленными (Сервантес осмеял рыцарский роман, но так до конца дней и не избавился от слабости к нему). Простится с миром, вставив для этого в тот же роман несколько скорбных строк: «Простите, радости! Простите, забавы!» Чувствительный старец уронил при этом слезу. Какие же там радости и забавы были в многотрудной жизни?
Как верный католик, он заблаговременно причастился, заказал по себе заупокойную мессу, дабы избавить родных от лишних хлопот. Как смиренный бедняк, за несколько дней до смерти подписал пышное посвящение своего романа сиятельному вельможе, гордому обладателю многих мирских благ, балованному ветренику и от скуки меценату де Лемос и в субботу 23 апреля, обратив к окну свои добрые, голубые глаза, поблекшие от бесчисленных печалей, выпавших на его долю, скончался.
Монахи-францисканцы похоронили его на другой день, истратив на похороны скудную долю приношений верующих. Дом, где скончался Сервантес, через какое-то время снесли, а могилу затеряли.
Сервантес шел в мир как в обетованный край, с открытым сердцем, полным любви и романтической иллюзии. Понадобились годы, тягчайшие испытания и самые мучительные крушения надежд, чтобы научиться отличать мечту от действительности, реальность от иллюзий, чтобы научиться видеть подлинную Испанию, нищую и расточительную, с неустроенным бытом, с кичливыми вельможами, с ловкими ростовщиками и с всесильной, всепопирающей церковью.
В 1559 году, представив документ о «чистоте крови», о том, что предки его – христиане, что происхождение у него законное и никто из близких не привлекался к суду инквизиции, молодой Сервантес был зачислен офицером в королевскую армию. 7 октября 1571 года недалеко от бухты Лепанто, что у входа в Коринфский залив, два флота – испанский и турецкий – померялись силами. Двадцатичетырехлетний Сервантес, хотя и больной, пожелал участвовать в сражении. Три раны – одна в руку – запечатлели на нем память об этом дне. Рука навсегда утратила способность двигаться. Но … «шрамы на лице и на груди солдата – это звезды, указывающие всем остальным, как вознестись к небу почета»…
К «небу почета» он не вознесся, но в плену в Алжире, куда он попал, схваченный морскими пиратами на пути в Испанию, он содержался на особо строгом режиме, как раб, за которого назначен повышенный выкуп, так как при нем оказалось письмо дона Хуана Австрийского, сына Карла V и главнокомандующего испанскими войсками. Жесток и беспощаден был правитель Алжира Гассан-Паша. «Каждый день он кого-нибудь вешал, другого сажал на кол, третьему отрезал уши, и все по самому ничтожному поводу, а то и вовсе без всякого повода».
Но сухорукий пленник внушил и эму, этому «человеконенавистнику», как назвал его Сервантес, невольное уважение. Дерзость взгляда, безрассудная храбрость пленника, свидетельствовали о его несокрушимой воле, которую не сломили ни пытки, ни цепи, ни годы (Сервантес провел в рабстве 5 лет). Долгими стараниями, каждодневными хлопотами, унижениями, мелочным скопидомством семья Сервантеса собрала нужную сумму. Наконец-то, желанные края и небо почета»! Увы, слезы обнищавших родителей и равнодушные глаза правительственных чиновников ждали его на родине.
А там трудные попытки найти себе место в феодальной Испании, ловко расставляемые сети пройдох и мошенников, в которые легко и часто попадал бескорыстный и простодушный идальго де Сервантес Сааведра.
Старость! Унижение! Бедность! Где же «небо почета»? Сервантес оказался в тюрьме по самому вздорному обвинению – в лихоимстве, растрате казенных средств. Возможно ли это? В сентябре 1597 года он был заключен в Севильскую королевскую тюрьму (его обманул банкир Симон Фрейре де Лима). В 1602 году он снова за решеткой.
«Полно, сеньоры, — молвил Дон Кихот. – Я был сумасшедший, а теперь я здоров… Я называю бреднями то, что было до сих пор, бреднями, воистину для меня губительными, однако с Божьей помощью я перед смертью обращу их себе на пользу…»
В тюрьме, раздумывая о своих бедах и невзгодах, кляня возвышенную и романтическую свою натуру, он впервые увидел в воображении долговязую фигуру своего бессмертного героя, рыцаря печального образа, милого безумца Дон Кихота. «Для меня одного родился Дон-Кихот, а я родился для него, ему суждено было действовать, мне – описывать; мы с ним составляем чрезвычайно дружную пару», писал Сервантес.
В 1605 году была опубликована первая часть романа, через десять лет – вторая. В 1612 году первую ее часть читала уже Англия, двумя годами позднее – Франция. А там и весь мир познакомился с героями великого испанца. И поныне странствуют по свету восторженный идальго и его столь же восторженный при всей своей привязанности к земным успехам и столь же простодушный при всем своем лукавстве оруженосец Санчо Панса.
Проходят века, поколения людей сменяются, и каждое из них находит что-то важное для себя на страницах бессмертной книги. Современники писателя, пожалуй, увидели в ней лишь забавную сатиру на феодализм, а романтики начала Х1Х века – изображение извечного конфликта между мечтой и действительностью.
Генрих Гейне с некоторой обидой говорит о том, что Сервантес «написал величайшую сатиру на человеческую восторженность». Той же обидой за «развенчанный романтизм» пол и отзыв Байрона.
С давних пор в литературе и жизни утвердились обидные прозвища «Дон Кихот» и «донкихотство». Ими клеймили оторванность от жизни, пустое прожектерство, наивные и прекрасные порывы к химерическим и неосуществимым целям.
Однако нарицательное хождение этих словечек в нашем речевом обиходе не раскрывают, конечно, всей сложности и объемности идей Сервантеса, заложенных в образе его героя. Мартин Андерсен-Нексё, говоря о Дон Кихоте, заявил однажды: «Ни один писатель, кроме Сервантеса, не создал человека столь великого и столь несчастного». Великий и несчастный – вот оценка благородного безумца, сражающегося с ветряными мельницами.
В 1860 году на одном собрании Тургенев произнес речь: «Гамлет и Дон Кихот» Эта была восторженная хвала герою Сервантеса. Тургенев выступал в защиту идеалов, против скептицизма и нигилизма. «…Дон-Кихот, бедный, почти нищий человек, без всяких средств и связей, старый, одинокий, берет на себя исправлять зло и защищать притесненных на всем земном шаре». Тургенев восхищается этим и презрительно клеймит тех, кто не понимает, не ценит высоких порывов Дон Кихота.
«Попирание свиными ногами встречается всегда в жизни Дон-Кихотов – именно перед ее концом; это последняя дань, которую они должны заплатить грубой случайности, равнодушному и дерзкому непониманию… Это пощечина фарисея… Потом они могут умереть. Они прошли через весь огонь горнила, завоевали себе бессмертие – и оно открывается перед ними».
Однако в той же речи Тургенев вспоминает об иллюзиях Фурье, который, веря в добрую волю буржуа, вызывал на свидание миллионеров и приходил в течение многих лет в назначенное время в надежде, что такой энтузиаст явится и принесет ему свои миллионы для переустройства социального мира. Нельзя не восхищаться его желанием помочь всем страждущим мира, всем беднякам и обездоленным. Но, увы, от добрых пожеланий его ни одному бедняку на свете не стало легче, как не стало легче никому из тех, за кого вступался храбрый и бескорыстный Дон Кихот.
Тургенев противопоставил Дон Кихота Сервантеса Гамлету Шекспира. Первый – рыцарь веры и энтузиазм, второй – апостол сомнения. Первый, не размышляя, бросается в борьбу, второй колеблется, рассуждает, анализирует. И его порицает русский писатель.
Думается мне, однако, что оба – и Гамлет и Дон Кихот, — явившиеся на свет почти одновременно, выражают по замыслам их создателей одну общую идею – мучительное раздумье о судьбах человечества и крушение надежд гуманистов ХV1 столетия, их веры в победу разума и добра. Не потому ли Гамлет слагает восторженный гимн человеку, что «в мыслях подобен Богу», а в «движениях – ангелу», и тут же скорбно называет его «квинтэссенцией праха»? Не потому ли Сервантес заставил нес смеяться над благородным мечтателем Дон Кихотом? Шекспир показывал трагизм в непосредственно трагическом свете, Сервантес облек трагизм в комические формы. Но печаль у них общая. Над их головами нависла тень мрачной реакции. Ведь оба они были современниками Варфоломеевской ночи, оба пережили казнь Джордано Бруно и многих других лучших умов века. Не потому ли появилась у них мысль, что сражаться за идеалы могут только безумцы? И Гамлет и Дон Кихот предстают взору окружающих как сумасшедшие.
Современники вряд ли понимала философский смысл книги Сервантеса. Им было просто смешно. Их бесконечно занимала и смешила нелепая фигура долговязого рыцаря и его злоключения. Рассказывают, что испанский король Филипп 111, наблюдая из окна, как хохочет над книгой какой-то парень, решил, что тот читает «Дон Кихота».
Использованная литература: Артамонов, С.Д. Сорок веков мировой литературы: в 4 кн. Кн. 3. Литература эпохи Возрождения. — М.: Просвещение, 1997. — С. 156-159
