Дон Кихот и Донкихотство
Если бы человечеству пришлось отличаться «там, где-нибудь» о своих делах, ему достаточно было бы молча протянуть одну-единственную книгу как высший результат своей духовной деятельности – роман Сервантеса «Дон Кихот». Столь неожиданное и удивительное заключение сделал однажды Достоевский. Писатель оценил выше всех творений книгу. Полную юмора и смеха, — не того саркастического и мрачноватого, какой нисходит на нас со страниц сочинений Свифта, а мягкого, доброго, непритязательного в этом смехе «примиряющую и искупляющую силу».
Для Достоевского «во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения». Для него – «это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек».
О Сервантесе сказано немало хороших слов. Люди в массе своей достаточно наделены чувством благодарности. Правда, при жизни великого человека они могут в рассеянности не заметить его, выдувают себе подчас, как дети из мыльной пены, быстро лопающиеся авторитеты. Но в конце концов они все-таки спохватываются и награждают настоящих сыновей человечества. Раз оценив их, они уже не расстаются с ними, и тогда благоговению их нет предела.
В Португалии воздвигнута пышная гробница Камоэнсу. Но его останков в ней нет. Он умер нищим, незамеченным. Похоронен в общей могиле с горемыками-бедняками в тяжелой чумной год. В усыпальнице хранится пыль, собранная с тех мест, где когда-то ступала нога великого поэта. Признание и почести пришли только после смерти. Самые прославленные авторитеты оставили о писателе и его книге восторженные и, конечно, красноречивые отзывы. Стендаль признавался, что встреча с этой книгой была пожалуй, самым важным событием в его жизни.
Отзыв Достоевского необычен. В словах его – нечто большее, чем отзыв. Они властно овладевают сознанием, и каждая строка великой книги приобретает для нас незамеченную до того, неотгаданную ранее значительность.
Сервантес и Достоевский – люди разных эпох, сыны разных народов – в сущности удивительно похожи. Это братья по духу. Они узнали бы друг друга в самой разноликой толпе. Есть нечто общее в их характере, в каком-то стоическом благородстве души, в их пристальном взгляде на человеческие беды, в их неяркой, неброской манере письма с каким-то глубинным философским подтекстом и даже в их личной судьбе – оба носили кандалы, оба испытали самое страшное для всякого живого существа – ожидание неизбежной насильственной смерти.
Поэтому Достоевский с полным правом мог взять из рук своего собрата его великое творение и от себя, и от всего человечества заявить: «Вот мое заключение о жизни и — можете ли вы за него осудить меня?»
Что е это всё-таки такое. Книга Сервантеса? Какое заключение о жизни содержит в себе она?
Мы знаем ее с детства. Долговязая фигура Дон Кихота, его оруженосец, лукавый и наивный Санчо Панса, и даже костлявый Росинант так живо представляются нашему воображению, так близки и родны нам, будто выхвачены из нашей собственной жизни, из виденного, пережитого нами самими.
Каждая эпоха, каждое поколение и в конце концов каждый человек берут у великого писателя что-то созвучное себе или интересное, важное для себя.
Французские просветители ХV111 века увидели в книге Сервантеса сатиру на феодализм. Они перестраивали мир и нуждались в поддержке всечеловеческих авторитетов. Романтики первых десятилетий X1X века, полные энергии и бунтующей тоски, обнаружили у Сервантеса терзающую их самих идею трагического противоречия между мечтой и действительностью.
Позднее Тургенев интерпретировал Дон Кихота как героя, мученика, борца за вселенскую правду, будто и не было в книге Сервантеса насмешки над милым безумцем. «Дон-Кихот, бедный, почти нищий человек, без всяких средств и связей, старый, одинокий, берет на себя исправлять зло и защищать притесненных (совершенно ему чужих) на всем земном шаре».
Попробуем понять Тургенева. Его пугали Базаровы, с их нарочито приземленным практицизмом, с их скептической улыбкой над «неземной девой, идеальной любовью, детским порыванием к высокому и прекрасному, в которых нет никакого содержания». Поэтому Тургенев осудил Гамлета и возвеличил Дон Кихота.
Картина различных толкований идей Сервантеса очень широка и, конечно, не может быть полностью охвачена в данной статье. Философия романа столь поучительна, столь многообъемлюща, что волновала всегда и вряд ли когда-нибудь перестанет волновать человечество.
Многие говорили о безумстве Дон Кихота. Да, он, конечно, безумец, когда принимает ветряную мельницу за великана. Он безумен, когда, забыв о себе, о немощах своего старого тела, бросается с героической отвагой на воображаемого противника И это последнее его безумие прекрасно. Ибо героизм сам по себе прекрасен. Но он не безумен, когда говорит: «Свобода – самый драгоценный дар неба человеку. Ничто не сравнится с ним». Эта истина была выстрадана самим Сервантесом в плену у алжирского паши. Он знал, что такое рабство. И речи его героя – речи мудреца. Дон Кихот не безумен, когда он видит избиваемого мальчика и, движимый благородным порывом сострадания, бросается ему на помощь. Глаза не обманывают его на этот раз, и действия его справедливы. Но почему вслед ему, когда он довольный собой удалялся на поиски новых подвигов, неслись проклятия облагодетельствованного им ребенка? В чем же дело? Какую еще роковую ошибку допустил благородный Дон Кихот? Здесь раскрываются перед нами, пожалуй, самое потрясающее открытие Сервантеса – противоречие между замыслом и исполнением, между актом и его результатом.
Благими намерениями вымощена дорога в ад. Говорят, что это выражение изобрел английский богослов ХV11 века. Но Сервантес жил раньше. Он написал скорбную по своему философскому смыслу страницы об этом аде, какой подчас неразумные люди создают, движимые самыми прекрасными. Самыми благородными порывами.
В самом деле, так ли уж безобидны наивность и непрактичность героя Сервантеса, как это представлялось Тургеневу? «Что нужды, что первая же его попытка освобождения невинности от притеснителя рушится двойной бедою на голову самой невинности… Что нужды, что, думая иметь дело с вредными великанами, Дон Кихот нападает на полезные ветряные мельницы? – рассуждал Тургенев. – Кто, жертвуя, собой, вздумал бы сперва рассчитывать и взвешивать все последствия, всю вероятность пользы своего поступка, тот едва ли способен на самопожертвование».
«Нет, нет и нет! – отвечу я. – Я не хочу, чтобы кто-то бессмысленно – хотя бы и красиво – жертвовал собою, губя иногда и других, поверивших ему, положившихся на него».
Сервантес безжалостен к своему герою. Часто говорят, что Дон Кихот рассуждает мудро, только вот действия его смешны и нелепы. Да, писатель вложил в уста своего героя речи, которым позавидовали бы и семь мудрецов Греции. Но он красочно расписал и его фанфаронство и этим, конечно, казнил самонадеянность тех уникумов, которые, подобно Дон Кихоту, полагают, что они «ничьей юрисдикции не подлежат, что их закон – меч, их юрисдикция – отвага, их уложения – собственная добрая воля».
Значит, героизм смешон и нелеп, иначе, зачем же было создавать «Дон Кихота»? Значит, начало мудрости в смирении и страхе Божьем?
Но это ли проповедует Сервантес? За это ли Достоевский выше всех писателей мира? У Сервантеса за каждым словом – неоглядная даль мысли, но не надейтесь получить ее в готовом виде. «Сумрак невежества и коварства не в силах затмить и помрачить свет доблести и благородства», — читаем мы в книге. Вот, кажется, и вывод. Но не торопитесь. Это говорит герцог, задумавший злую шутку над Дон Кихотом, говорит явно иронически, глумясь. И все-таки слава эти собственные слова автора. Почему? Спросите об этом самих себя. Признавайтесь, вы любите Дон Кихота несмотря ни на что, вы прощаете ему все его безумства, вы любуетесь его «голубиной душой», благородством его порывов, его широким умом, он вам так же дорого, как и его оруженосцу, а ведь немало бед тот с ним натерпелся. В нашей любви и в нашей ненависти к литературным героям повинен всегда автор. Сервантес осмеял своего героя, но и возвеличил его. Здесь мы сталкиваемся с непостижимой, грандиозной диалектикой художественного образа.
Безумие отваги доведено в произведении до гротескных пределов, но сама отвага и то, во имя чего проявляется эта отвага, возведены на высоту совершенства. Это единственный пример в мировой литературе, когда в одном произведении, в одном образы соединены вместе трагическое и гротескно-смешное, возвышенное и тривиальное, высшая мудрость и непостижимая интеллектуальная слепота. Потому взгляд Достоевского на эту книгу наиболее плодотворен и глубок. Он увидел в ней самый искренний, самый правдивый автопортрет человечества, показавшего все великое, что оно в себе имеет, и все малое.
Однако если отойти от масштабности Достоевского и взглянуть на книгу Сервантеса в пределах известной исторической конкретности, то, думается, очень хорош вывод Белинского: «Сервантес убил своим не сравненным «Дон Кихотом» ложноидеальное направление поэзии». Но более страшно ложноидеальное направление – донкихотство – в жизни.
«Мученикам не хватает ионии», — заявил однажды умнейший и насмешливый Анатоль Франс. Великий страдалец Сервантес обрел ее однажды. После долгих мытарств, тягчайших жизненных испытании, крушений идеалов, надежд, иллюзий, обрел в тюрьме, где он, честный и бескорыстный человек, оказался по обвинению в лихоимстве.
Ирония все осветила его внутреннему духовному взору, затуманенному идиллическим прекраснодушием. Она помогла ему увидеть то, что не видел он раньше, — подлинную реальность мира. Ирония помогла ему создать потрясающую книгу. Сервантес смеялся над тем, кто ему был бесконечно дорог, и этот смех – его главная победа. Он нисколько не поколебал этим смехом веру в прекрасное, как думали романтики, но он предостерег человечество, предостерег так мудро, так человечно, как никто раньше, — предостерег от слепоты, от забвения реальности, которое приводит к бесплодным жертвам, неразумной трате сил и душевных порывов.
Отвлечемся от старины. Мы живем в ХХ1 веке. У нас свои заботы, и, пожалуй, не менее грандиозные, чем у поколений ХV1-XV11 столетий. Что же нам ближе: безрассудный энтузиазм Дон Кихота или осторожный скепсис Гамлета? Может быть, однако, взять то и другое, энтузиазм и сомнение, соединить их вместе в мудром синтезе? Скучно жить без идеалов, без высоких целей, без больших порывов. Но важно не только желать, но и уметь превратить желаемое в факт бытия, а значит – правильно увидеть реальный мир, расстановку сил, словом, не ослеплять себя энтузиазмом, а укреплять им свою волю. страстно рваться к идеалу, но не терять при этом острого и, может быть, скептического зрения.
Книгу Сервантеса стала достоянием всего человечества. «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек», — писал о ней Достоевский.
Хорошие книги – как эликсир жизни, в них частичка вечности. Приобщаясь к ним, мы обретаем эту вечность, соединяясь с теми, кто был до нас, и с теми, кто продолжит нас в замыслах и делах.
Использованная литература: Артамонов, С.Д. Сорок веков мировой литературы: в 4 кн. Кн. 3. Литература эпохи Возрождения. — М.: Просвещение, 1997. — С. 160-165
посибки большое