Данте Алигьери (1265-1321)
Музы, рыдать перестаньте,
Грусть в ваших песнях излейте,
Спойте мне песню о Данте
Или сыграйте на флейте.
Николай Гумилев
Данте Алигьери умер в возрасте пятидесяти шести лет по дороге из Венеции в Равенну, где-то между берегами Адрии и болотами реки По в ночь с 13 на 14 сентября 1321 года от малярии. Умер, скитаясь, изгнанный из родной Флоренции, скорбный, в вечной тоске по родным местам, где родился, провел детские и юные годы, где впервые увидел свою незабвенную Беатриче.
Ты будешь знать, как горестен устам
Чужой ломоть, как трудно на чужбине
Сходить и восходить по ступеням.
Он похоронен в Равенне. Его тело положили в греческий мраморный саркофаг, сохранившийся с античных времен. Примерно через сто пятьдесят лет после этого архитектор Пьетро Ломбардо возвел над ним мавзолей, который и ныне возвышается в Равенне, привлекая толпы туристов со всего света, благоговейно склоняющихся перед великой тенью.
Много раз Флоренция добивалась возвращения дорогих останков в свои стены, но Равенна не позволяла прикоснуться к ним потомкам тех, кто при жизни поэта запрещал ему под страхом смерти въезд в его родной город над тихой рекой Арно.
Почему так жестоко обошлись горожане Флоренции со своим соотечественником, ставшим потом гордостью Италии? Причина тому политические страсти. В городе, а тогда он являл собой целое государство – малую купеческую республику, шла борьба между богатыми («жирными») и бедняками («тощими»). Сейчас трудно разобраться в логике событий далекой древности.
В «Божественной комедии» есть такие строки:
Дом, ставший корнем ваших бед,
Принесший вам погибель, в злобе правой,
И разрушение бестревожных лет.
Имеется в виду ссора между двумя семьями Флоренции Уберти и Буондельмонти. В 1215 году один из рода последних отказался жениться на девушке из семьи Амидеи, к которой сватался раньше и получил согласие. Он женился на другой. Тогда оскорбленные родственники девушки убили его где-то у древней статуи Марса, что у Старого моста. И потянулась кровавая цепочка вендетты. Око за око, зуб за зуб. Город в конце концов разделился на гвельфов (Буондельмонти) и гибеллинов (Уберти). Примешались политические страсти и все вытекающие отсюда последствия.
Итак, споры, раздоры. Партия гибеллинов (аристократов) против партии гвельфов (простонародья). Гибеллины побеждены, изгнаны. Власть в руках гвельфов. Вчерашние аристократы, чтобы получить политические права, записываются в ремесленные цехи, чаще всего в «интеллигентные». Но в партии гвельфов брожение. Две группы – белые (вчерашние гибеллины), черные (доподлинные гвельфы). И снова драки, убийства. Во время народных празднеств 1300 года в солнечный день всеобщее веселье прервалось кровавым побоищем, за ним последовала одна стычка за другой. Вмешиваются внешние силы – папа римский Бонифаций V111 и французский принц Карл Валуа. Пожары, грабежи, насилия и потоки крови. Белые побеждены и черные торжествуют. Данте, а он занимал одну из высоких выборных должностей при правлении белых, подвергается репрессиям. Дом его сжигают, сам же он становится изгнанником и больше никогда уже не возвратится к берегам родного Арно.
Позднее он поймет, что только объединенная Италия, а тогда она делилась на множество карликовых княжеств, находившихся в постоянных раздорах друг с другом, принесет покой и благоденствие его народу.
Но все это мы найдем в его поздних сочинениях – великой эпопее Средневековья «Божественной комедии», трактатах «Пир», «Монархия» и др. Здесь же нас интересует молодой Данте, автор первых сонетов и лирического повествования «Новая жизнь».
Трудно определить ее жанр. Это не роман и не повесть, скорее собрание сонетов и канцон, и в них – исповедь сердца. Проза перемежается стихами. К стихам прилагаются тут же комментарии самого автора. Они в наши дни кажутся досадными, несколько наивными, будто автор не верит в силы читателя и разъясняет ему то, что и так ясно. Но примем во внимание семисотлетнюю давность произведения, вкусы, эстетические понятия тех дней. Впрочем, поэт, настойчиво разъясняя каждый сонет («Этот сонет имеет три части, в первом я говорю…» и т.д.), хочет вместе с тем, чтобы его лирические признания были доступны лишь людям возвышенных представлений. Только к ним обращал он свою книгу: «…я и так страшусь, что слишком многим я открыл ее смысл… и что она прозвучала для слишком многих ушей».
В юношеской книге Данте идеи и образы христианской религии почти не ощущаются. В отличие от поэмы «Божественная комедия», написанной позднее, она вполне светская книга. Поэт, как натура мечтательная и артистическая, в книге воспевает Амора, бога любви. Этот Амор не похож на того шаловливого, веселого, проказливого мальчугана с крылашками и луком, колчаном со стрелами, которыми он поражал своих жертв, даже самих богов, каким представляли себе Амура древние греки и древние римляне.
Каков же был тот молодой человек, который ходил по улицам Флоренции семьсот лет назад? Пожалуй, у него были белокурые волосы, ниспадавшие до плеч, и голубые глаза. Лицо покрывала бледность, иногда окрашенная нежным румянцем в минуты волнения. Он был стыдлив и застенчив: «Увы! Я смелостью не обладаю». Любил книги, тогда они были рукописными и очень дорогими, ведь переписать их, рисуя каждую букву, было непросто. И ко всему этому он – натура артистическая. Его книга – исповедь художника. Читая ее, мы познаем, как мучителен жизненный путь истинного поэта, который понимает, что «с лаврового листка искусства нельзя сорвать хоть один листок, не заплатив за него жизнью», как писал наш недавний современник, немецкий писатель Томас Манн.
И дело не только в том, что труд художника – радостно-тяжкий труд, не оставляющий подчас ему ничего для самой жизни, но и сама жизнь художника, в силу особого склада его натуры, — мучительно тяжкая жизнь. Он все воспринимает с особой, обостренной чуткостью, с особой, доходящей подчас до пароксизма нервозностью. Байрон признавался, что, слушая прекрасную музыку, он бывал на грани обморока.
Томас Манн в своей знаменитой повести «Тонио Крёгер» обрисовал внутренний мир артистической натуры, ее беспокойную устремленность в себя: «Нет на свете более мучительной проблемы, чем проблема художественного творчества и его воздействия на человека», «Литература не признание, а проклятие… Когда ты начинаешь чувствовать его в себе? Рано, очень рано… ты же видишь на себе его клеймо, ощущаешь свою загадочную несхожесть с другими, обычными положительными людьми… Страшная учесть».
Вот эту «загадочную несхожесть с другими» мы постоянно ощущаем в жизнеописании своего сердца у Данте. Он, конечно, сын своего века. Он – поэт и подчиняется законам своего времени и среды. В духе схоластичексой учености образованной элиты своих дней он может сравнить своего Амора с центром круга, самой совершенной геометрической фигурой («Я подобен центру круга, по отношению к которому равно отстоят все точки окружности…», — говорит в его книге Амор). И это идет от сочинения древнегреческого философа Аристотеля «Физика», философа, читаемого и почитаемого в Х111 столетии.
Данте может в духе и вкусах своего времени, рассуждая о любви, пуститься в отвлеченные и, скажу прямо, схоластические умозаключения, вроде нижеследующего: «Этот сонет делится на две части. В первой я говорю о потенциальном состоянии Амора, а во второй – о том. Как это потенциальное состояние претворяется в действие» и т.д. и т.п. Он создает свою книгу по принятым в его дни нормам. Но они – поэт и поэт истинный, и там, где другой, играя рифмами и поэтическими тропами, создавал бы красивую безделку на заданную тему, там Данте по-настоящему серьезен. Книга его становится кровоточащей исповедью сердца. Вот несложная история его любви.
По соседству с ним в его родном городе Флоренции жила девочка, почти однолеток с ним. Ее звали Беатриче. Так ли в действительности звали девочку – трудно сказать. Беатриче – значит «дающая блаженство». Не придумал ли поэт это имя: уж очень оно подходит к его концепции любви. Биографы и комментаторы Данте разыскали в архивах города сведения о том, что жил во Флоренции богатый банкир по имени Фолько Портинари, умерший в 1289 году, что у него была дочь, которую и воспел Данте. Так, по крайней мере, повествует Боккаччо, первый биограф поэта. Она умерла в 1290 году. Вот все, что мы знаем о ней.
Данте же сообщает еще меньше, зато много и обширно о своих чувствах. Он впервые увидел девочку девяти лет от роду. Она была моложе его на несколько месяцев.
Первое неосознанное чувство, но столь сильное, что отдалось «в самой сокровенной глубине сердца». Она была одета «в благороднейший кроваво-красный цвет, скромный и благопристойный, украшенная и опоясанная так, как подобно юному ее возрасту». И Амор завладел сердцем мальчика. «Часто он приказывал мне отправляться на поиски этого юного ангела; и в отроческие годы я уходил, чтобы лицезреть ее. И я видел ее, столь благородную и достойную хвалы во всех ее делах, что, конечно, о ней можно было сказать словами Гомера: «Она казалась дочерью не смертного, но бога».
Никому мальчик не мог поведать о тех чувствах, которые странно и, пожалуй, мучительно волновали его. Это была тайна его жизни, которая заставляла его уединяться, жить «в себе», которая питала и его артистическую натуру. Позднее, когда он писал свою исповедь уже юношей, он сознавал, что чувства, возникшие в нем так рано, вряд ли могут быть поняты другими: «…Рассказ о чувствах и поступках столь юных лет может показаться некоторым баснословным…»
Амор явился. Не забыть мне, нет,
Тот страх и трепет, то очарованье!
Мое, ликуя, сердце он держал –
так писал Данте, увлеченный, очарованный любовью.
Минуло девять лет с той поры, когда впервые мальчик увидел прелестный облик Беатриче. Может быть, и не девять лет, а больше или меньше, но Данте, как и его современники, верил в тайный смысл чисел и, полагая в своей встрече с поразившей его девочкой божественный промысел, не мог отказать себе в удовольствии поразмышлять над предначертанностью событий. И птолемеевская теория космоса, господствовавшая тогда, и христианская Троица (Бог-отец, Бог-сын, Бог- Дух Святой), и математическая связь тройки с девяткой – все это привлекалось ученым поэтом к его размышлениям о возлюбленной, которая сама становилась числом девять, то есть чудом.
«Число три является корнем девяти, так что без помощи иного числа оно производит девять; ибо очевидно, что трижды три девять, а творец чудес в самом себе – Троица, т.е. Отец, Сын и Дух Святой – три водном, то следует заключить, что эту даму сопровождало число девять, дабы все уразумели, что она сама – девять, то есть чудо, и что корень этого чуда единственно чудотворная Троица».
Эти рассуждения в духе его времени, к тому же достаточно смелы для той пары. Как никак он отождествляет с божественной Троицей обыкновенную смертную. Церковники не всегда прощали такую вольность.
Итак, прошло девять лет со дня первой встречи. И вот опять перед взором Данте, теперь уже юноши, снова предстала Беатриче, «облаченная в одежды ослепительно белого цвета». Любовь Данте возвышенна и чиста.
На этот раз состоялось некоторое общение. Беатриче заметила юношу, улыбнулась и поклонилась ему. Это был, надо полагать, простой акт вежливости, движение доброго сердца, но, боже, какую бурю это вызвало в душе влюбленного: «Проходя, она обратила очи в сторону, где я пребывал в смущении.. она столь доброжелательна приветствовала меня, что мне казалось – я вижу все грани блаженства… когда я услышал ее сладостное приветствие… я преисполнился такой радостью, что, как опьяненный, удалился от людей, уединяясь в одной из моих комнат…» и т.д.
Теперь начинаются настоящие муки поэта. Любовь, как пламень, жжет юношу, он не может избавиться от чудесного образа, который преследует его всюду, словно наваждение. Все замечают состояние влюбленного. Он пытается скрыть чувство, но ему не удается. Он притворяется влюбленным в другую, чтобы другие не знали истинного предмета его любви, и это плохо у него получается. Он хочет бежать, но снова и снова и мыслью, и мечтой, и сновиденьем возвращается к своей Беатриче. И тогда он обращается к поэзии. Он пишет поистине кровоточащий сонет:
Все в памяти смущенной умирает –
Я вижу вас в сиянии зари,
И в этот миг мне бог любви вещает:
«Беги отсель иль в пламени сгори!»
Лицо мое цвет сердца отражает.
Ищу опоры, потрясен внутри;
И опьяненье трепет порождает.
Мне камни, кажется, кричат: «Умри!»
И чья душа в бесчувствии застыла,
Тот не поймет подавленный мой крик.
Весь поглощенный любовью, он неловок, смешон в глазах других, даже в глазах своей Беатриче. Сам понимает это и ничего не может с собой поделать: «Если бы я не лишился моих душевных сил и мог бы ей ответить, я сказал бы ей, что, как только я представлю себе чудесную ее красоту, тотчас же возникает во мне желание увидеть ее, и оно столь сильно, что убивает и уничтожает в памяти моей все против нее восстающие». И это «восстающее» — желание бежать, подавить в себе роковую любовь.
Все это сказал бы юноша прекрасной Беатриче, если бы меньше ее любил, если бы был, как все, если бы не имел души художник, доводящей его чувство до гигантских размеров. Да и влечение к поэзии было столь же сильным. Трудно сказать, какое же чувство было сильнее:
«Через некоторое время, когда я проезжал по дороге, по которой протекала быстрая и светлая река, меня охватило такое сильное желание слагать стихи…»
Однажды его друг повел к знакомым дамам, которые собрались, чтобы поздравить одну из своих подруг, только что вышедшую замуж. Друг полагал, что доставит удовольствие своему приятелю обществом красивых женщин. Все было бы хорошо, но среди этих дам оказалась и Беатриче, и это повергло несчастного юношу в такое смятение, что все дамы не удержались от смеха, смеялась и Беатриче. Приятель Данте увел его, не понимая, что случилось с ним. «Я испытал великую боль… -признавался другу Данте. – Ноги мои находились в той части жизни, за пределами которой нельзя идти дальше с надеждой возвратиться». И дальше Данте рассказывает о себе: «И покинув его, я удалился в комнату слез, в которой, плача и стыдясь самого себя, говорил себе: «Если бы дама знала мое состояние, я не думаю, чтобы она так насмехалась надо мной, но сострадание ко мне возникло бы в ее сердце».
Когда Беатриче умерла, Данте было 25 лет. Пожалуй, она была уже замужем, но ни словом об этом не говорит «Новая жизнь». Видимо, это была настолько больная тема для поэта, что он о ней умолчал. Недосягаемой она была для Данте при жизни, теперь, ушедшая из жизни, она как бы приблизилась к нему. Теперь он мог открыто о ней говорить, не таясь расточать ей самую возвышенную хвалу. Но скорбь его от этого нисколько не утихла.
Беатриче возвысилась, утратила земные черты, стала мечтой, идеалом жизни, светочем на скорбном пути поэта. Современники запечатлели его суровый, скорбный облик. «Суровый Дант», -сказал о нем Пушкин. Иным его уже никто не видел из современников. Свою юношескую книгу он закончил обещанием еще больше прославить «благороднейшую». Если «жизнь моя продлится еще несколько лет, я надеюсь сказать о ней то, что никогда еще не было сказано ни об одной женщине. И пусть душа моя по воле владыки куртуазии вознесется и увидит сияние моей дамы, присноблаженной Беатриче, созерцающей в славе своей лик Того, кто благословен во веки веков».
Данте исполнил свое обещание, он написал великую поэму.
Читая «Новую жизнь» Данте, мы видим его Италию, с ее чистым, прозрачным воздухом, с голубым безмятежным небом, где, кажется, может царить только любовь.
Иногда между литературой и жизнью, реальной действительностью лежит целая пропасть. Можно ли представить себе реальную Флоренцию, когда в ней жил молодой Данте, по его книге «Новая жизнь»? Читая ее, мы как бы созерцаем голубое небо. Тихие струи Арно, прелестных дам, шествующих по улицам города, вздыхающих по ним юношей. И никакого зла, никаких жестокостей, кажется, не было и не могло быть в этой идиллической стране, и если были там страдания, то – поэтические страдания любви.
Использованная литература: Артамонов, С.Д. Сорок веков мировой литературы: в 4 кн. Кн. 2. Литература средних веков. – М.: Просвещение, 1997. – С. 199-205
